I

Норма Джин оказывается на месте,
сразу хочет назад.
Ноги уже по щиколотки в грязи.
Дело ее – табак на густой мази.
Звезды над головой ее не горят.

Чует она: за несколько сотен миль
нет ни души, одна водяная пыль,
и сколько теперь стоять в пыли, как стоят часы,
у какой-то средней заброшенной полосы,
полуслепой от дождя,
со своих следов не сходя?

Некий знак означает автобусную остановку.
За спиною кювет, пустые мешки на дне.
Ничего себе, думает, вышло переменить обстановку.
Лучше б я умерла во сне.
Нет, все-таки лучше не.

Перевязывает платок, прижимает локти к бокам,
собирает себя в горячий тугой комочек,
темнеющий оттого, что промок от носков до мочек,
подобно небесным птицам и облакам.

Ни машины сюда, ни машины в обратную сторону.
А кругом – широко, далеко и довольно просторно.

Норма Джин открывает сумочку, заслонив от дождя рукою.
Там платок носовой, забытый на переправе,
сигареты без фильтра, зеркальце, но какое!
С мутным стеклом, в розовенькой оправе.
Все какое-то не ее,
поразительно, ё-мое!

Из знакомого ей – только то, что на ней.
Но это все не беда:
Ей обещали, продержишься девять дней –
И дальше можно туда.

А там по-другому, там не на кого сердиться,
там чисто и строго, как будто хороший отель,
и снег густой как водица,
и можно залезть в постель
и – да, с головой накрыться.


( читать дальше )

Москва: Новое издательство, 2008

Друзья, этот журнал пока прикрыт.
Автор уходит в нетворческий отпуск.
Спасибо всем, кто.

С

( целиком )

всех и со всеми праздниками!

С мокрыми стеклами спит вдоль перрона поезд.
Рядом второй разматывается, как пояс.
Видно часы, стрелки их на нуле.
Ночь прижалась, как ящерица, к земле.

И тогда жена выходит ему во встречу.
Облик ее не птичий, не человечий.
Но черными перьями, словно тучей,
она укутана с головой,
и это последний случай
увидеть ее живой.

И она
ему
говорит:
все
во мне болит, говорит.
Все во мне болит, как вода бежит,
как течет ручей без речей.
То скулит оно, то жужжит.
Поживи без меня, ничей.

На -
на память тебе платочек.
Береги и себя, и дочек.

И она говорит ему:
ты
не ходи за мной, не возьму,
там -
прохладно.
И она ему говорит,
ты курить бросай, говорит,
ладно?

Мне давно, говорит, пора.
В животе у меня дыра:
плохо вскрыли, зашили плоше.
И теперь я пойду, Алеша.

Живи хорошо, подольше не умирай.
Захочешь жениться - добрую выбирай.

Обняла его, как матушка, недавними руками,
и тяжелыми ударами, широкими гребками
оттолкнулась, содрогнулась, от земли оторвалась
ахнула - и, кажется, вознеслась.

И не в белоснежном пух-и-перии,
не ракетою на огненных снопах,
не под детское и ангельское пение
"День Победы порохом пропах",

а неловкими, неровными кругами
над домами, поездами, над снегами,
заносящими уазик ментовской,
над вокзальным зданием стеклянным,
над далеким гробом деревянным,
высоко над нашею тоской.

Над неспящим жалобным окошком,
над своим пустующим лукошком.
И над балашихинской панельной
девятиэтажкою ночной.
И над дочкой девятинедельной,
и над старшей дочкой неродной.

А мужик стоит, задрав башку,
и пора последнюю строку -


ВСЕ

"Несколько часов спустя
на место происшествия прибыла
спешно сформированная правительственная комиссия.
Работников Спецотдела
сразу же
отстранили от участия в расследовании,
и экспертизой занимались специалисты из Академии Наук.
Еще до их приезда
все жители пригородного шоссе
были подвергнуты принудительной эвакуации -
подписку о неразглашении с них брали уже в машинах.
Избежать слухов, впрочем, не удалось.
(...)
Радиационный фон вокруг объекта
(в материалах дела он проходит как «Мавзолей»)
был нулевым.
Однако
при малейшем колебании воздуха,
звуке голоса, скрипе снега и кашле
деревянные и стеклянные предметы
со звоном рассыпАлись в прах,
при химическом анализе оказавшийся идентичным сигарному пеплу.
Это существенно осложнило первый этап исследований.
По словам одного из источников,
на месте происшествия
не осталось "ни единого целого бревнышка" -
не говоря уже о телах
участников спецоперации.
Тот же источник показывал нам
зеленый лист,
найденный им во дворе дома №13 и засушенный "на память".

В наши дни дом на Пригородном обнесен пятиметровым забором.
Там работает сверхсекретная
лаборатория МВД".

Афанасьев, "Будни МУРа".
Глава десятая, "Спецотдел".


( Продолжение Следует )

Уходят, спеша и вот так: впереди
красавица с дочкой, прижатой к груди,
завернутой в теплые тряпки.

За ними мужик выходит, сердит.
И курица вдаль из корзинки глядит,
как гвоздь, не забитый до шляпки.

И побрели они по белому, пошли по голубому,
и с пригорка оглянулись, как единая душа -
неживые опера у оставленного дома
в зимних сумерках стояли, снежным прахом не дыша.

Под ногой у мужика что-то хрупнуло,
и внутри у него что-то лопнуло,
словно обручи рвутся в груди,

да и курица, птица-печальница,
смотрит строгая, словно начальница,
а сказать разучилась, поди.

И - пошли, не тревожа себя разговорами.
И по двое, дворами-заборами,
выбирались к вокзалу, к московскому скорому.
Там и встретились, в кассах, и взяли плацкарт,
лимонад, бутербродов, и курице корму,
и колоду атласную карт.

А девочка открыла
большой щербатый рот,
да как заговорила!
да песню запоет!

"Мы едем-едем-едем
в далекие края,
и я,
и я,
и курица моя!"

Помолчал мужик,
помычал мужик,
закурил, как цыганский барон -
и выходит на темный перрон.

Нету ему ни покоя, ни утешения,
словно неверное он предпринял решение.


( Продолжение Следует )

А покуда автор пишет
про жену обнимать,
он негромкий голос слышит:
"Руки вверх, вашу мать!"

И покачиваясь на черных, ловко скошенных каблуках,
из тени выходит красавица, и пушка в ее руках,
и, держа двоих на одном прицеле,

она бросает: "Стоять, бандитская шкура!
Я - майор Кантария из московского МУРа,
дело сделано, я у цели.

Руки за спину, встали лицом к стене.
У меня ваша жизнь в особой цене,
но на ней я поставлю точку,

если те, кто и тут прикрывают вас,
не вернут мне здесь и сейчас
год назад украденную
любимую
дочку.

Я искала ее на каждом краю земли.
Я по чистой случайности вышла на верный след.
Я обманывала товарищей, но другого выхода нет,
и меня на вас навели.

Слушай, те или то, что ведает их судьбой,
звон в ушах, пятно на обоях!
Отдавайте мне дочь, иначе, клянусь собой,
докурю и кончу обоих."

Переводит дыханье. Ждет.
Время медленное идет.

И как будто кто-то незнакомый,
кто-то равнодушный и белесый
завертел у брошенного дома
снеговые мутные колеса,
слушая, не слушая, решая.
И настала тишина большая.

- Ты зачем ей голову морочишь?
Лучше с нами делай что захочешь,
но верни ей маленькую дочку -
человеку худо быть без дочек! -

говорит неведомому уху
курица ли, пьяницына женка?

- Ты отдай ей маленькую дочку,
человеку худо быть без дочек,
а уж с нами можешь не стесняться,
хорошо, что вышло повидаться! -

говорит мужик и смотрит в стенку.

А на печке дышат полусонно.

И, потягиваясь да зевая,
и, нечесаная да босая,
слезла с печки девочка живая.
И глаза впервые открывает,
на майорской шее повисая.
Вот оно на свете как бывает!
Миленькая, только чуть косая.

Знать не знает про былые беды.
"Мамамама" говорит и "деда" -
так по-ихнему и будет мама,
объяснили позже, в Балашихе.

... а в руках у мужика, такая жалость,
ровно с ним и не случилось ничего,
снова курица в корзинке оказалась.
Очень маленькая, черного пера.


( Продолжение Следует )

И пьяница видит себя на полу
в прекрасном и, кажется, красном углу.
Он видит мужские рабочие руки,
и ноги в ботинках, и полы пальто.
Он помнит, но, кажется, помнит не то.
Как после дороги, войны и разлуки,
идут головой непонятные крУги,
и хочется, други, немедленно сто.

И странный озноб от макушки до пяток,
как будто состарился лет на десяток.
Он смотрит, как новенький, по сторонам,
поводит крылом, понимает: рукою,
а видит при этом другое: такое,
что видится к скорым похоронам.

Стоит вдалеке и блестит, как половник,
в прозрачных погонах стеклянный полковник,
и, остекленевши, за стеклами окон
прозрачные оперативники ждут,
а время идет, развиваясь, как локон,
и заново скручиваясь, как жгут.

Уходит во тьму коридор из стекла,
когда-то кончаясь стеклянной стеною,
и, руку рукою держа ледяною,
стеклянные в стены вмерзают тела.
И тонкий на них осыпается пепел,
как утренний снег да с высоких стропил.
И пьяница вздрогнул, и более нЕ пил,
но вспомнил при этом, с чего он пил.

Как брел он за гробом, по снегу хрустя.
Как слезы размазывал, выйдя к гостям.
Как старшая дочь убирала портреты,
искала бутылки, грозила ножом,
как вышел во двор пострелять сигареты -
да так и ушел за своим миражом.

Какая-то бабка ему подсказала,
что есть благодетели, могут помочь,
для их подопечных в безлунную ночь
особенный скорый уходит с вокзала.
Возьмешь, что дадут, отвезешь, как попросят,
молчком как собака, что палочку носит -
и будет свиданка, обратный билет
и счастье еще на несколько лет.

И в черненьком платье, в платочке горошком,
рукою испуганный рот прикрывая,
его неживая стоит как живая,
как свечка стоит перед низким порожком,
где черную курицу высадил опер.
И пьяница охнул.
И пьяница обмер.

И долго они, обнимая друг друга,
стояли по центру незримого круга,

и щеки ему целовала она,
как зерна клевала, когда голодна.


( Продолжение Следует )

Происходит бесшумный оглушительный взрыв.
Поглядим, кто остался жив.


( Продолжение Следует )